ЦИТАТНИК: НЕ ОТ МИРА СЕГО
Электорат, лишенный ресурсов, естественным образом превращается в паству. Духовное побеждает материальное, когда заканчиваются деньги.

Utopia


  •            Иван Николаевич Антонов мечтал когда-нибудь побывать в Париже.  Очень любил Францию. 
               Русскому человеку вообще свойственно любить Францию, это он еще у советского человека унаследовал. 
               Проведи сейчас на улице опрос — по какой из европейских стран надлежит немедленно нанести ядерный удар — Франция, наверное, единственная уцелеет. К Франции ни у кого нет претензий. Как-то простил ей русский человек Наполеона, хотя вот шведам рассчитывать на пощаду не стоит: кто-нибудь да припомнит куда более раннюю русско-шведскую войну. Осадочек остался. 
               Дело, наверное, в том, что Франция во все времена была для русского человека совершенной утопией, волшебной страной, где все не так, как на родине. Где изысканно и вежливо. Где соблазнительно и страстно. Где стильно и вкусно. Где свободно. И Джо Дассен. 
               С того момента, как у Ивана Николаевича появился собственный рабочий кабинет, над креслом прочно обосновались две фотографии: Бельмондо с револьвером и Эйфелева башня весною в довольно непохабном для Владивостока черно-белом исполнении. И потом эти две фотографии в золоченых рамках мигрировали вместе за своим хозяином из кабинета в кабинет, из офиса над сауной — в офис в загородной крепости, оттуда — в офис в стеклянном бизнес-центре на территории порта, а оттуда уже — в офис в новом здании администрации губернатора Приморья. 
               Там у ни появился новый сосед — фотопортрет Президента. Но Президента Иван Николаевич так повесил, по долгу службы, а вот Бельмондо — по велению сердца.  
  •            Ивана Николаевича, понятное дело, так звали не всегда. Не всегда он ездил на службу в дорогом костюме в благородную полоску на бронированном «Cитроене C6», не всегда за руку здоровался с министрами, не всегда летал в Москву первым классом. Когда-то и он был маленьким мальчиком, и его звали просто Ваней, а то и как-нибудь похуже. 
               Потом он занялся спортом и завел новые знакомства, и его стали звать Бешеный, а те, кто раньше его нехорошо обзывал, быстро прикусили языки. Потом по совокупности заслуг его направили отбывать десятилетний срок на зону строгого режима. Там Бешеный прошел некоторую школу жизни, был несколько раз тяжело ранен, научился уважать авторитеты, мыслить стратегически, и сменил прозвище с Бешеного на Бельмондо. 
               На французского актера времен фильма «Au bout de souffle» Бешеный был немного похож внешне. Человеку, который впервые указал Бешеному на сходство, он на всякий случай сломал ключицу, но потом, поняв, что «Бельмондо» — всего лишь фамилия, извинился. И с новым своим именем так сросся, что почти забыл скоро, как его звали раньше. 
               Там же, под Читой, пришло и увлечение всем французским — Джо Дассеном, Эммануэлью, Елисейскими полями и даже немного языком — по ночам, в тайне от товарищей, которые могли бы счесть последнее признаком не рафинированности, но слабости и определить Бельмондо в «пидарасы». 
               Франция стала для Бельмондо эталоном свободы — физической и метафизической. Он полюбил ее как символ. Как образ. Как мечту. Когда Бельмондо освободился, он решил формально завязать с преступным прошлым, поэтому пошел в рыбный бизнес. Но деловую хватку сохранил с прежних времен, и когда кто-то из бывших знакомых приходил к нему и называл его по старой памяти Бешеным, то такого знакомого ассистенты Бельмондо потом отвозили на безбрежную владивостокскую свалку «Горностай», аккуратно расфасованным по целлофановым пакетам. 
  •            Годы шли. Сфера интересов Бельмондо расширялась, включая в себя и импорт праворульных машин из Японии, и экспорт леса. Настал момент, и ему, одному из самых авторитетных предпринимателей в Приморье, предложили задействовать свой авторитет на государственной службе, вступить в партию и сделаться губернаторским замом. 
               Тут-то Бельмондо и стал снова Иваном Николаевичем — как по паспорту, как в далеком и невинном детстве, словно пройдя обряд очищения, сбросив, точно кобра старую кожу, прозвища и погоняла… Тот же обряд прошло и личное дело Ивана Николаевича в краевой прокуратуре, и в местном УВД. Только ФСБ помнило весь непростой жизненный путь Ивана Николаевича, но на то оно ведь и ФСБ, чтобы все обо всех помнить, и в некоторых случаях напоминать. 
               Став государевым человеком, Иван Николаевич внешне совершенно переменился, отрекся от своего бурного прошлого и другим наказал о нем забыть, а если кто ему слишком навязчиво напоминал о былом, то такого человека секретари Ивана Николаевича отвозили на легендарную уже владивостокскую свалку «Горностай», аккуратно расфасованным по брендированным пакетам из принадлежавшего Ивану Николаевичу супермаркета. 
               В одном лишь Иван Николаевич себе не изменил — в своей франкофилии. И даже женился он по старой любви — на рядовой проститутке, которая догадалась в качестве творческого псевдонима взять себе ностальгическое «Эммануэль», выделяясь на фоне прочих Снежан, Анжел и Кристин. Это потом уже, решившись на свадьбу, Иван Николаевич оформил невесте победу в конкурсе «Мисс Приморье» — просто чтобы не выглядеть лохом в глазах истэблишмента. И портрет вечно молодого Жан-Поля Бельмондо все также висел в его кабинете, означая решимость Ивана Николаевича в душе остаться верным романтическим идеалам своей юности. 
               Ведь свобода, на которой он оказался после отсидки, не была той абсолютной неземною свободой, что царила во Франции. 
               Своей музе Иван Николаевич служил как мог. Отпустил грехи непослушному киллеру, который сбежал от Антонова в Иностранный легион, вернул его домой и трижды в неделю занимался с ним ломаным французским и рукопашным боем. Все альбомы Джо Дассена Иван Николаевич собрал на виниле, а Мирей Матье даже дважды пела у него в сауне по случаю юбилеев. 
  •            Но вот в самой Франции седеющий лев побывать так и не успел. Сначала не давали паспорт, потом не отпускали дела, потом не давали визу, и опять не давали визу, и опять не отпускали дела. И потом, географически Владивосток расположен много ближе к Паттайе, чем к площади Пигаль. 
               Однако с мечтой однажды все-таки приземлиться в аэропорту Шарль де Голль и вдохнуть полной грудью чистейший французский воздух Иван Николаевич расстаться не мог. И вот, когда досье на него в органах волшебным образом обнулилось, и когда ему вручили зеленый служебный паспорт, в который лепить отказ воспитанным французам было не comme il faut, он решился. 

    *            *            * 

               — На выходные это самое… В Париж планирую, — поделился он с губернатором, украдкой глотая валидол. — А слетай, голубчик, слетай! Ты же сколько собирался, — ласково глядя на Ивана Николаевича, ответил губернатор; уж он-то знал. 
               — Волнуюсь, — покраснел Иван Николаевич, и протер лысину шелковым платком. — Одна мечта осталась… И вот сейчас… Это самое. 
               — Счастливый ты, — вздохнул губернатор, отщипывая дольку от мандарина и подкладывая ее к белому телефону с золотым двуглавым орлом вместо диска. — Моя вот мечта уже исполнилась… И как-то скучно стало. 
               — Ну так… Губернатором можно ведь только один раз стать, а в Париж летать — хоть каждую пятницу, — златозубо оскалился Иван Николаевич. — Не соскучишься! Лувр там, Сена, кафешантаны и каштаны, Латинский квартал, а если что — то и до Лазурного берега, к пацанам, недалеко… 
               — Почему это губернатором только один раз? — нахмурился губернатор. — Я вообще-то на второй срок… Конечно, человек предполагает, а Бог располагает, — спохватился он, боязливо оглянулся на белый гербовой телефон и подложил ему еще одну дольку мандарина. 
               — Некоторые в стопочку коньяку хорошего французского наливают и ставят ему, — шепотом сказал Антонов, глазами указывая на кремлевский телефон. — Говорят, помогает.
               — Неисправимый ты, Бельмондо, франкофон, — покачал головой губернатор. — Ладно, вали!  

  •            Элегантный «Ситроен C6» цвета ночи в Провансе — как у французского президента Саркози — летел по улицам Владивостока, проглатывая ухабы и ямы, в окружении шестилитровых джипов. Постовые ГИБДД, издалека заприметив экзотический автомобиль, единственный леворульный в царстве праворульных машин, обычно брали под козырек, а те, кто успевал, прятались в придорожных кустах, зная о классовой неприязни Антонова к сотрудникам милиции. 
               Сам Иван Николаевич, уютно устроившись на сиденьях молочной кожи, решал государственные вопросы. 
               — Передай ему, что ему хана! И если его газетенка еще раз про это напишет, мы ему прописку на Горностае оформим, — поправляя галстук, просил он собеседника в трубке мобильного. — Давай, у меня вторая линия… Антонов слушает! Да, это самое, с таможней все решено сто раз уже. Какой еще президентский указ? Ничего не знаю такого. Пока работаем, как работали. Спец кто? Спецпредставитель? Президента? Давай его примем по высшему разряду, в сауну с девочками, все снимем, будет дополнительный аргумент в переговорах, это самое… Да, все, давай, у меня вторая линия! Антонов слушает! Прости, пупсик, я в Париж улетаю. И если ты еще раз позвонишь на этот номер, я тебе прописку на Горностае… Все, у меня вторая линия, целую. Антонов! Да, Александр Петрович! Конечно! Так мы уже все в Индонезию вывели, все триста миллионов. Нет, никто нас не слушает, все у меня зарплату получают, это самое… Так точно. Так точно… Спасибо. Всего доброго. Да…
               Но тут сидевший за рулем легионер ударил по тормозам, и Иван Николаевич, конечно, непристегнутый, чуть не вылетел через лобовое стекло. 
               — Они тут… Я прямо на них… А они ни с места… — объяснял легионер. 
               Иван Николаевич присмотрелся: перегородив дорогу его кортежу, посреди трассы сиротливо стояли два милицейских «жигуленка». Из джипов сопровождения на мокрый после недавнего дождика асфальт посыпались бойцы СОБРа в сером зимнем камуфляже, окружая незадачливых гаишников. 
               — Из края, что ли? — взвешивая, казнить или миловать, удивился Антонов. 
  •            Дверца «жигуля» отлетела в сторону, и навстречу его «Ситроену», игнорируя напряженно сопящих «собровцев», засеменил пузатый человечек в высокой фуражке. Следом за ним, выбравшись из придорожной засады, поскакал телеоператор в бронежилете с надписью «Дежурная часть». 
               — Так, — выжидающе сказал Иван Николаевич. 
               — Генерал милиции Попов, начальник ГИБДД МВД по Приморскому краю. Мы проводим операцию «Одиссей» по борьбе с незаконными сиренами. У вас есть разрешение на спецсигналы? — спросил он у водителя. 
               — Это новый какой-то, только что назначили, наверное, — не отвечая генералу, растерянно оглянулся на Ивана Николаевича водитель. 
               Антонов закурил аргентинскую сигару и выбил пальцами музыкальную строчку из Джо Дассена на подлокотнике карельской березы. 
               — Кого перевозим? — Попов отважно постучал жезлом в абсолютно непроницаемое пассажирское стекло «Ситроена». 
               Оператор «Дежурной части» подскочил ближе и навел объектив на пассажирскую дверь. 
               Бойцы «СОБРа», пораженные когнитивным диссонансом, застыли в прострации, будто огромные зайцы-барабанщики, у которых сели батарейки. 
               Иван Николаевич утомленно вздохнул и с негромким вальяжным жужжанием опустил стекло. Посмотрел в красную генеральскую рожу и сказал по-доброму: 
               — Залазь в багажник. Прокатимся. 

  •            Генерала Иван Николаевич убивать не стал, припугнул только: закопал по шею на диком пляже и помочился милиционеру на голову, чтобы тот впредь соблюдал субординацию. Репортеру приказал все снимать — для личной коллекции. 
               — У нас в Приморье порядок для всех един, — назидательно харкнул Иван Николаевич, застегивая ширинку. — Генерал ты или нет.

    *            *            * 

               В VIP-зале Владивостокского аэропорта Иван Николаевич сидел один: остальных пассажиров оттуда выгнали, чтобы не докучали.
               Раскрыв «Коммерсантъ», он медленно, вслух читал вести с полей, иногда утомляясь и делая перерыв на два пальца виски. Легионер, которого Антонов взял с собой переводчиком, коротал время у окна, давя пальцем бьющихся о стекло мух. 
               Когда гроза кончилась, Антонова машиной доставили к «Боингу» и проводили в отдельный салон, где в его распоряжение на долгие восемь часов перелета был предоставлен бесплатный бар и милая стюардесса, готовая на все за дополнительную плату. Увы стюардессе, она так и не удостоилась внимания Ивана Николаевича, а легионеру не хватило командировочных. Антонов же все восемь часов, от напряжения высунув кончик языка, прилежно повторял спряжение французских глаголов третьей группы. А потом, приустав, попросил стюардессу поставить припасенный DVD с фильмом «Игрушка». 
               На пересадке в «Шереметьеве» Иван Николаевич заказал жюльен и бордо, пытаясь настроиться на нужную волну. Попросил было лягушек, но официант пренебрежительно объяснил, что в Париже Антонов поест их быстрее. Иван Николаевич внимательно все выслушал, разбил официанту голову о раковину в туалете, засунул ему в карман купюру в пятьсот евро, выпил коньяку и, разгоряченный, пошел на посадку. 
               — Ну, бывай, Родина! — чокнулся Иван Николаевич со стеклом иллюминатора, за которым простирались летные поля «Внуково». — Как знать, свидимся ли еще… На свободу ведь еду! 

  •            Лету до французской столицы было совсем немного — часа три с половиной. Но они стали самыми томительными часами в жизни Ивана Николаевича с тех пор, как, отбыв все десять лет заключения, он постучался в двери первого читинского борделя. 
               — Уже бывал в Париже-то? — подливая шампанского, светски поинтересовался Иван Николаевич у летевшего рядом Познера. 
               — Случалось, — коротко ответил обиженный Познер. 
               — А я вот в первый раз, — стеснительно признался Иван Николаевич. 
               — Оно и видно, — скривился Познер. И, подумав, добавил, — Я больше так не буду. Отпустите пожалуйста. 

               С виду Франция оказалась похожа на Москву: стекло и бетон. 
               Уже в аэропорту Иван Николаевич насторожился: паспорт у него проверяла коренастая негритянка. Черных, арабов и прочих в фильме «Игрушка» не было. 
               — Мы точно туда прилетели? — строго спросил он у легионера. 
               — Родина Вольтера, — заверил его тот, воровато оглядываясь. 
               — Merci et bienvenue en France, — улыбнулась Антонову негритянка. 
               — Прости, что без банана, — вернул ей улыбку Иван Николаевич. — У! У! 
               — Может обидеться, — предупредил его легионер. 
  •            — Да чего она понимает. Понабрали дикарей на госслужбу! — осуждающе проворчал Антонов. 
               Да и вольный парижский воздух от московского вроде сильно не отличался. Однако, прежде чем делать выводы, Иван Николаевич решил дать Франции шанс. 
               — Мулен Руж! — повелел он таксисту. 
               Всю дорогу Иван Николаевич, открыв окно, внимательно всматривался в ползущие мимо парижские улицы, и на лице его мелькали сумеречные тени. Но ближе к площади Пигаль морщины начали разглаживаться. 
               — Похоже все-таки немножко, — снисходительно резюмировал он. 
               Сунул водителю пятьсот евро — мельче не было — и направился ко входу в кабаре, тесня томящиеся в ожидании тургруппы. 
               — Слышь, командир! — обратился Иван Николаевич к загорелому до неприличия метрдотелю, запихивая ему в нагрудный карман уже знакомую купюру. — Устрой нас получше, чтобы сиськи было хорошо видно. Мы только что из России откинулись. 
               Загорелый непонимающе улыбнулся, но Ивана Николаевича это ничуть не обескуражило.
               — Как девочки, свежие есть? — завсегдатайски похлопал он метрдотеля по плечу, оглядываясь на легионера, чтобы тот перевел. 
               — Je regrette, monsieur, mais vour devez faire la queue, comme tout le monde, — сдержанно отозвался метрдотель. 
               — Je ne comprends pas! — нахмурился Иван Николаевич, и его пальцы сами собою сложились в давно — с тех пор, как ему в последний раз в чем-то отказывали — забытую «козу». 
  •            — Давайте в очередь встанем, а? — попросил его легионер. 
               — Да я в последний раз в очередь за баландой стоял! — вскипел Бельмондо. — Порядочки у вас — как на зоне! — ощерился он. 
               — Сейчас они полицию вызовут, — тоскливо сказал легионер. 
               — А мы им консула вызовем! — рыкнул Иван Николаевич, но уже скорее для проформы: попасть внутрь ему все же хотелось больше, чем подраться. 
               Мстительно посаженный метрдотелем за самый дальний столик, от которого танцевавшие девушки были видны только приблизительно, он копил злобу, маринуя ее в шампанском. 
               — Бабы все страшные, сисек нет, — Иван Николаевич хлебнул Crystal из горла и поднялся со своего места. — И танцуют так себе. Посмотрим, как они в койке. 
               Он двинулся вперед — напролом, неудержимо, распугивая присмиревших от вида обнаженной женской груди японских туристов. 
               — Хочу вот ту, черненькую, — он указал секьюрити на знойную темнокожую приму в экзотическом костюме из страусиных перьев. — Сейчас задам ей дрозда. Раз вы сами их не можете… 
               — C’est pas possible, monsieur, — развел руками секьюрити. 
               — Je ne comprends pas! — завелся Иван Николаевич. 
               — Ici, on n’est pas un bordel, — строго сказал секьюрити. 
  •            И тогда Иван Николаевич подставил к сцене стул и вскарабкался наверх — как поступал обычно в родном стрип-клубе. Засунув остолбеневшей приме миллиметр пятисотевровых в усыпанные стразами трусики, он ухватил ее за самый выразительный изгиб и поволок за собой. 
               — Je ne suis pas une pute! — вопила прима. 
               — Je ne comprends pas! — искренне удивлялся Иван Николаевич. 
               Подлетевшему секьюрити Бельмондо ловко проломил голову бутылкой Crystal, потом разбил фужер на манер розочки и еще десять минут удерживал оборону, зажатый в угол превосходящими силами прибывшей жандармерии. Легионер, помня, что в этой стране ему еще работать и работать, не вмешивался. Наконец Ивану Николаевичу надели наручники и тычками погнали его сквозь толпу в полицейский микроавтобус. 
               — Снимите браслеты! Я свободный человек! — орал Бельмондо, окровавленный, но не покоренный. 
               И темнокожая прима с едва заметной тоской в оленьих карих глазах смотрела ему вслед, пересчитывая купюры. 

               В полицейском комиссариате Иван Николаевич держался с достоинством, на все вопросы отвечая по-русски. Из-за этого разговор не очень клеился.
                — Pourquoi avez-vous aggressé la danseuse? (Почему вы напали на танцовщицу?) — спрашивал, к примеру, следователь. 
               — Я отказываюсь говорить, пока сюда не прибудет русский консул! — откликался Иван Николаевич. 
               — Confirmez-vous avoir frappé la personne de securité? (Подтверждаете ли вы, что ударили сотрудника службы безопасности?) — спрашивал следователь. 
               — У меня дипломатическая неприкосновенность! — врал Иван Николаевич. 
  •            — Comprenez-vous qu’à cause de votre comportement vous serez deporté de la France? (Понимаете ли вы, что за ваше поведение вы будете депортированы из Франции?) — спрашивал следователь. 
               — Ты че за беспредел мне тут устраиваешь? — сбивался с державного на разговорный Иван Николаевич. 

               Зазвонил телефон. Следователь снял трубку, вытер лоб платком и умолк. Комариным писком из динамика до слуха Ивана Николаевича донеслось заветное «consul russe». Полицейский искоса посмотрел на Бельмондо. 
               — Сейчас тебя поставят на четвереньки! — потер руки тот. — Приучайся, мужик, думать на шаг вперед. Уже сейчас скажи родным, чтобы они тебя в розыск объявляли! 
               — Le consul russe est à Courchevel. Il aide a vos collegues plus riches et ne viendra pas. Quelques choses aves des putes mineures, cocaïne et armes à feu, comme d’hab, (Российский консул находится в Куршевеле. Он сейчас помогает вашим более состоятельным коллегам и не приедет. Там что-то связанное с малолетними шлюхами, кокаином и огнестрельным оружием, ну, все как обычно.) — спокойно ответил следователь. 
               — Братишка! У меня еще тысяч двадцать наликом осталось, — Бельмондо суетливо полез в пиджак. — Возьми на память, а? 
               — On n’accepte pas des pot-de-vin ici, (У нас тут взятки не берут) — отодвинулся от него следователь. 
               — Je ne comprends pas, (Не понимаю) — вытаращил глаза Бельмондо, позабыв даже о национальной гордости. 
               — Pas de pot-de-vin! Vous etes en Europe, pas chez vous en Russie, (Никаких взяток! Вы в Европе, а не у себя в России) — фыркнул следователь. 
               — И я сделаю все, от меня зависящее, чтобы моя Россия никогда не вступила в ваш блядский, надменный Евросоюз! — в сердцах крикнул Иван Николаевич. 

  • *            *            * 

               Его еле выпустили спустя сутки — легионер вспомнил по старой работе телефон хорошего адвоката. Адвокат вообще специализировавшегося на серийных убийцах, но подкалымливал на российских полуофициальных лицах и африканских вождях в отпуске.
               До самого аэропорта за «Ситроеном» цвета московского смога, в котором, угрюмей Бутырки, трясся Бельмондо, ехала полицейская машина с включенными мигалками. Спасибо, хоть наручники сняли. 
               — Слушай, давай хоть двести рванем? — не выдержал Бельмондо, устав от мелькания в зеркале заднего вида. — Душно мне… 
               — Так нельзя же, Иван Николаевич, — пробасил легионер. — Восемьдесят ограничение. 
               — Подавляют, гады, личность, — зло процедил Бельмондо. — Хочу на Родину… 

               Сидя в просторном кресле полупустого бизнес-класса, Иван Николаевич с ненавистью смотрел на Францию сквозь очко иллюминатора. 
               — Ну и в чем тут свобода?! Того нельзя, этого нельзя… — пробурчал он вслух, оглянулся на соседей в поисках поддержки, но наткнулся взглядом только на бледного отползающего Познера. 
               Познер приоткрыл было рот, но задумался о чем-то и закрыл его вновь. 
               — Фра-а-анция… — с отвращением протянул Бельмондо. — Тьфутыблядь! Не страна, а какая-то утопия!






Посмотреть на

Возврат к списку